Все события, описанные ниже, реально 
происходили в ночь с 24 на 25 ноября  2005г.

Документальный рассказ друга, его имя и имя его сестры изменены.

После похорон

Закончив отпевание,  Отец Михаил обратился со словом утешения и поддержки к родным усопшей, сказал, какие молитвы и как нужно читать, что бы помочь новопреставленной.  И словно предчувствуя, или зная, особо подчеркнул, на поминках водку не пейте, молитесь. Ее душе молитва, сейчас, очень нужна, а если будете пить водку, то бесы будут радоваться и над усопшей издеваться ….  
Ушами слушаем, но сердцем не внимаем….
После поминок, как не противилась тому душа моя – не обошедшихся без водки,  некоторые родственники и приятели вместе с нами пришли на мамину квартиру, где вновь  был накрыт стол и, конечно же,  появилась водка.
Постепенно нетрезвый разговор ушел от соболезнований и воспоминаний, закружился о чем попало и, кто-то заговорил о матерщине.  Решив высказать свое отношение к этому, я сказал, что не одобряю мат и что дети мои никогда не слышали мата из моих уст.  И тут был дан первый предупредительный  знак.
Не успел я умолкнуть, как  моя сестра, милая, добрая, никогда не ругавшаяся при мне, уже прабабушка, при детях и внуках своих ни с того ни с сего, совершенно немотивированно, не к месту, дважды грязно выругалась и как-то странно рассмеялась. Это было совершенно не в ее характере. Все удивленно посмотрели на нее, а я был ошеломлен, поднялся из-за стола и только и смог сказать: и это в день похорон матери! И ушел на кухню. Ко мне подходили , утешали, просили не сердиться, а я и не сердился. Мне было просто больно и горько на душе.  Там я пробыл, пока люди не стали расходиться.
Мы с сестрой проводили всех, убрали в квартире, перемыли посуду. И тут мне пришли мысли - ну что ты все ругаешь ее за  то, что она часто выпивает – ведь ей так было тяжело столько лет ухаживать за тяжелобольной матерью. Да и вообще, разве ты не видишь, как ей по жизни тяжко приходится. И действительно, сестра, сама часто болеющая, пожилая женщина, делала все, что было в ее силах, чем только могла, помогала очень тяжело болеющей,  едва передвигающейся матери. Даже с работы уволилась для ухода за ней.  
Пожалей ее, посиди с ней вдвоем,  по-родственному, поговори, утешь, ведь это безмерно уставшая и измучавшаяся сестра твоя. Она любит выпить, вот и посиди, выпей с ней. Я достал бутылку водки и мы вместе приготовили какую-то закуску.
Сели за стол. Потекли воспоминания о матери,  об отце, оставившем нас, пацанов,  о детстве нашем, где самым большим и доступным лакомством был томатный соус – из за которого сестра,  девчонкой еще, разрезала себе язык, слизывая вытекающий соус из разбившейся банки…  
Бутылка была быстро выпита и я поставил на  стол вторую. Разговор продолжался. И я, и сестра очень любим и дорожим друг другом. У нас никогда не было ссор и уж скандалов тем более. У нас не возникало никак проблем и обид с наследством, ибо я ни на что не претендовал, справедливо считая, что,  то,  небогатое достояние,  в основном в виде однокомнатной квартиры, что осталось от матери, должно принадлежать только моей сестре, так много для нее сделавшей и претерпевшей во имя матери не малые лишения и страдания.
Как Это началось, и что в квартире происходило какое-то, но по-видимому продолжительное время, ни я, ни сестра моя сказать не можем. У нас обоих на этот период полный провал в памяти.
Вновь я осознал себя стоя в метре перед кроватью, на которой сидела моя сестра, но это была не она. Какие события предшествовали этой сцене, продолжением чего она являлась, можно только гадать….
С моих губ в крике срывались слова: я не отдам тебе ее, это сестра моя, я не отдам тебе ее, уходи!
Куда?
Не знаю куда, уходи, я не отдам тебе ее!
На меня смотрели злобные, враждебные глаза, это не были глаза моей сестры.
Татьяна! Ты слышишь меня, помоги мне, молись, молись, помоги мне….
Я раз за разом осенял ее крестным знамением и, совершенно не понимая, почему я это делаю, почему именно это вопрошаю, но, абсолютно зная, что мне отвечает не Татьяна, я вопрошал:    
Кто ты?
Ответом было – не знаю!
Имя твое?
Не знаю!
Кто я?
Не знаю!
Как имя мое?
Не знаю!
Тут лицо сестры исказилось крайне злобной гримасой, какую я никогда на лице ее не видел и она, с неожиданной для ее веса прытью вскочила и бросилась на меня. Я, что было силы, толкнул ее в верхнюю часть груди и отбросил обратно на кровать.
Татьяна! Ты слышишь, меня – я был убежден, что моя сестра, задавленная, подчиненная враждебной силой, лишенная в данный момент возможности управлять своим телом, все же слышит меня и кричал ей: молись, молись ИИСУСУ ХРИСТУ- богу нашему!
В ответ раздался неестественный смех, в меня полетели плевки и грязная ругань.
Ты не одолеешь ЕГО, ты не одолеешь ЕГО,  восклицал я, осеняя сестру крестным знамением. Ты не одолеешь ЕГО, ибо ГОСПОДЬ наш ИИСУС ХРИСТОС!
Ответом был гнусный знак, изображаемый согнутой в локте рукой и новая порция ругательств и новый бросок на меня. Я вновь, в который раз отбил его и опять, осеняя сестру крестным знамением, просил  ее молиться. В какой то момент вид ее изменился, она несколько обмякла, лицо стало принимать естественное выражение и она взяла нагрудный крестик в рот.
А я,  не знаю почему, стал вопрошать:
Кто ты?
Я сестра твоя
Как зовут тебя?
Я Татьяна!
Кто я?
Ты брат мой!
Как зовут меня?
Ты Виктор!
Мы бросились друг к другу, обнялись. Татьяна сквозь слезы стала спрашивать – Витя! Что с нами происходит? Что с нами происходит? А меня в это время стало колотить неистовое рыдание. Я так никогда в жизни не рыдал. Я, почему-то чувствовал, что ничего еще не кончилось и будет еще борьба и сквозь рыдания взывал к сестре, пытавшейся меня успокоить. Обними меня крепче, дай мне собраться с силами и, громкие, в голос рыдания, ааа… ааа… раз за разом сотрясали меня. Сестра, сама жутко перепуганная обнимала и успокаивала меня как могла. Ни у нее, ни у меня и следа не осталось от ранее выпитой водки. Ужас вмиг протрезвил нас обоих.
Внезапно сестра напряглась, ее лицо вновь исказилось злобной гримасой и она попыталась вцепиться мне в лицо. Я отшатнулся, оттолкнул ее опять на кровать, но ей перед этим все же удалось до крови  поцарапать  мне переносицу, бровь  и щеку под правым глазом.
На меня вновь был устремлен враждебный, совершенно чуждый взгляд.
Я вновь стал  призвать на помощь ИМЯ БОЖЕЕ и осенять сестру крестным знамением.  Как ни странно, в моменты этой борьбы я не испытывал ни малейшего страха, а вся воля моя была устремлена на борьбу. Думаю, что это мой ангел хранитель помогал мне в эти минуты и руководил мною.
Вновь и вновь я отражал броски на меня, ни разу, при этом, не ударив сестру в лицо или куда бы то ни было еще. Ни малейшей злобы или ненависти у меня к сестре не было и быть не могло, ибо я совершенно явственно осознавал, что это не ее воля бросает ее на меня и заставляет ее свирепо ругаться.
На очередное мое восклицание: ты не одолеешь ЕГО! Ты не одолеешь ЕГО!,  последовала иная реакция. Лицо сестры приняло лукавое выражение и, она произнесла: ну ладно, ну хватит, иди сюда. Она сделала некий жест и показала на место рядом с собой, иди, садись, ну что ж ты, ну! Но взгляд был не сестры.
Кто ты?
Не знаю!
Имя твое?
Не знаю!
Кто я?
Не знаю!
Как имя мое?
Не знаю!
Мой голос опять звенел, правая рука самопроизвольно выбрасывалась вперед с раскрытой, отражающей исходящий на меня напор ладонью, затем она взлетала вверх, указуя на небо и я вновь и вновь повторял, неизвестно как и почему приходящие мне на ум  слова: ты не одолеешь ЕГО, ты не одолеешь ЕГО, ибо ГОСПОДЬ наш ИИСУС ХРИСТОС!
В схватке у меня были сильно поцарапаны руки, а у сестры сильно отбита грудная клетка, она долго потом страдала сильными болями в груди, хотя я и отталкивал ее ладонями, но настолько сильны были броски и настолько сильно нужно было им противостоять.
Раздались звонки и стук в дверь. Они были продолжительными, стоящие за дверями, по-видимому, хорошо слышали мои восклицания.   В какой то момент, когда атаки утихли, я пошел и открыл дверь. Вошел капитан милиции и за ним любопытствующие и разозленные шумом соседи и незнакомые люди. Только тут мы с сестрой и вошедшие увидели на полу осколки битой посуды – следы каких то событий, о которых ни она, ни я так и  не имеем ни малейшего понятия. Осколки разлетавшейся посуды и того, что на ней было, обнаружились утром по всей комнате и даже на люстре.
Татьяна продолжала сидеть на кровати и это теперь была именно Татьяна.
Милиционер посмотрел мои документы, спросил сестру кто я такой. Это   брат мой родной, он приехал из Украины, ответила она. Задав еще какие то вопросы, он собрался уходить. Подождите, сказал я капитану, не уходите, здесь не дебош и не  скандал, здесь совсем другое. Не оставляйте нас. Побудьте, пожалуйста, хоть немного, умолял я, вы сами увидите, что здесь происходит. Но, толи не поверив, то ли испугавшись, он быстро ушел. Следом разошлись и все зеваки,  вот только одного молодого парня неславянской внешности еле удалось выпроводить, уж больно он настырно упирался и не хотел уходить. 
В коридоре еще стояли люди и когда явления стали повторяться вновь, я несколько раз выходил в коридор и звал людей зайти, но желающих не было.
Тишина наступила внезапно. И сестра, и я, враз,  поняли, что  все кончилось.
В страхе мы прижались друг к другу, пытаясь и боясь понять то, что с нами произошло.
Утром нас ждало еще одно потрясение – исчезла Святая вода. Она была в полутора литровой банке и стояла так, что добраться до нее было не просто – подход к ней был перекрыт сдвинутым столом, который обязательно нужно было отодвигать, что бы подойти к ней.  Банка была скрыта за  занавесью,     закрывавшей зеркало трюмо. Кроме нас двоих в квартире в этом месте никого больше не было, значит, Святую воду вылил (а может быть выпил?), кто из нас, или я, или Татьяна.  И вылили ее именно потому, что на время, потеряв контроль над собой из-за действия спиртного, мы оказались беззащитны от воздействия темных сил, которым Святая вода страшна и ненавистна – вот они и заставили кого-то из нас достать и вылить ее. (Или, спасаясь, выпить?).  Из   того, что банка со Святой водой не была  разбита в комнате, как была разбита другая посуда, видно, что Святая вода, разлейся она из разбитой банки, продолжала бы действовать устрашающе и отгоняюще на бесов, вот поэтому, они и не заставили ее разбить, а заставили вынести на кухню и там, по-видимому, вылить в раковину.
Святая вода –  и для меня, и для Татьяна, как и для всех православных –  реальная великая Святыня. Никто из нас по своей воле ни за что  бы ее не вылил, тем более, что Святой водой из этой банки, отец Михаил окроплял нашу маму за несколько дней до кончины, при ее соборовании.
Утром, банка обнаружилась на кухне, но она была пуста и совершенно суха. Мы с сестрой подавленно и в ужасе смотрели  друг на друга. Стало окончательно ясно, что ночной кошмар не был пьяным бредом. Да и как одно и то же, только в разном восприятии могло представиться одновременно двум людям.
А Татьяне события представлялись в некоторых моментах кардинально иначе. Она не сказала мне об этом сразу,  но когда пришла ее дочь, они сели на кухне и, сестра не удержалась, достала рюмки. Коротко рассказывая дочери о происшедшем,  она говорила ей, что брат требовал: откажись от Бога, откажись от Бога, а голова (не лицо, а именно голова) у него начинала кривиться и съезжать на бок, как в испорченном телевизоре, а потом становилась треугольной. Говорила она это искренно, со слезами и страданием в голосе. Дочка, это была так ужасно, так ужасно….  
Позже, когда я спросил Татьяну, слышала ли она в периоды нашей борьбы, как я просил ее молиться, помогать мне молитвой –  она подтвердила, да, она слышала мои призывы и молилась в душе.

                                          Некоторые дополнительные сведения:

Р.S. И вот я думаю, люди добрые! Неужели у нас так мало поводов для выпивки, что мы не можем удержаться от нее в самый черный день в жизни, в день, когда мы расстаемся со своими близкими, ушедшими из этого мира – удержаться от спиртного, поганящего все и вся, и, как мы видим из случившегося с нами – отдающего нас во власть бесов. Именно об этом предупреждал нас Отец Михаил, но мы не поняли и ослушались (см. примечание).
Именно этим и объясняется то, что многие люди в состоянии опьянения становятся временно одержимыми бесами и совершают большие и малые преступления, а, протрезвев, ужасаются и не понимают, как это случилось, ведь по трезвому они никогда бы этого не совершили. И люди о них говорят, не можем понять, как это случилось, ведь такой был хороший человек. Именно поэтому многие из этих несчастных кончают потом жизнь самоубийством, не в силах примирить свою совесть с тем, что они сделали в состоянии одержимости.
Опомнимся ли мы, наконец?

Р.Р.S.  Я специально ничего не стал скрывать, в том числе количество выпитого. Мне жаль тех, кто, прочтя эту историю, припишет (или захочет приписать,  что бы не задумываться) все случившееся пьяному бреду и белой горячке. Даже упоминаемый выше капитан милиции ни словом не обмолвился о том, что тут пьяная разборка, не сделал никакого предостережения, не предъявил никаких претензий.
Будь это приступ белой горячки, он ни как не мог бы наступить одновременно и у меня и у сестры, затем одновременно на какое-то время прерываться и потом одновременно возобновляться вновь. Случись горячка у одного, другой бы в это время либо спал, либо пытался бы его успокоить, уложить спать или вызывал подмогу. Но никак не взывал бы к Иисусу Христу, Богу нашему!
Имеющий уши да услышит!

Отец Михаил, узнав о случившемся, сказал, что бы мы с сестрой как можно быстрее шли в храм, молились и исповедовались. Что мы и сделали.
Я стал активно посещать храмы Божьи и присутствовать на утренних и вечерних службах.
И Татьяна, и я, стали ежедневно вычитывать утреннее и вечернее молитвенное правило и читать полагающиеся молитвы об усопшей маме.
Наши отношения с сестрой стали еще теплее и родственнее.

Примечание:
Батюшка говорит человеку и предупреждает его, как поступить в той или иной ситуации, имея на это благодать от Бога.
Невыполнение нами данного им совета, означает уход с указанной им безопасной дороги на пути разбойничьи, где людей поджидают неприятности или несчастия. К описанному выше примеру ослушания с указанными последствиями, можно добавить еще один, не так давно имевший место в знакомой  семье.
После венчания, батюшка сказал молодым, что бы они из церкви, не заезжая никуда, ехали сразу домой за родительским благословением. Они этого не сделали, сначала поехали пофотографироваться, посниматься на видеокамеру. В одном месте, где и гаишников то никогда не бывает, их очень и очень крупно оштрафовали –  за какое то пустяковое нарушение правил дорожного движения, невзирая на то, что у молодых свадьба. Домой, за благословением, они приехали уже не в том возвышенном настроении, в каком были, уезжая из церкви....

Слава БОГУ! За все!                                
                                                       Владимир Павлинов